Оставь надежду, всяк сюда входящий.

16:29 

Океан-Якорь.

часоввщик
Как, Вы еще живы? Тогда мы идем к Вам!
Океан-Якорь.
Автор: Шарманщик
Фэндом: Ориджиналы
Рейтинг: PG-13
Жанры: Гет, Слэш (яой), Ангст, Флафф, POV, Hurt/comfort
Предупреждения: Смерть персонажа, Изнасилование
Размер: Мини, 4 страницы
Статус: закончен

Примечания автора:
своеобразное продолжение ориджинала "Серое небо" - ficbook.net/readfic/585483
Читается как отдельная история - запросто.
Автор, то бишь я, ленивая задница. Махнул рукой и сказал: "Да пусть остается со всеми косяками. Вроде и так норм"

З.Ы. Ратующим за историческую достоверность напоминаю: Эдвард Тич, то бишь Чорная Борода, вообще в "дамских штанах" (щитай - шароварах) разгуливал, однако в ПКМ он весь такой брутальный, в шляпе и камзоле. И никто ж Дсней не костерит?
З.З.Ы. Изнасилование закадровое, так что, имхо, до R-ки не дотягивает.

...Иногда мне очень хочется узнать – что тебе снится? Что ты видишь, когда глаза твои закрыты, брови нахмурены и сведены, а уголки рта кривятся в болезненной усмешке? Когда пальцы безжалостно стискивают застиранную простыню (ведь, как известно, во время плавания постель капитана мало чем отличается от постели рядового матроса), голова мечется, а лицо кажется серым из-за причудливой игры света на смуглой коже? Когда слепо шаришь руками по постели и успокаиваешься, лишь сжав мою ладонь мозолистыми пальцами? Когда я, решившись спросить, получаю в ответ вымученное «Неважно», тщательно спрятанное за надуманной веселостью и бравадой? Когда, проснувшись, ты смотришь вокруг с безразличной усталостью в темных, как воды океана ночью, глазах?
Только иногда. Совсем. Когда сил не остается смотреть на судорожно сжимающие трубку пальцы и опустошается очередная бутылка рома.
Я догадываюсь, что тебе снится. И больше всего боюсь однажды услышать Её имя.

В день, когда меня в принудительном порядке доставили на местами подгнившую палубу пиратского корабля, моя жизнь круто изменилась, даже не спросив мнения её непосредственного хозяина.
Первым, кого я увидел на корабле, оказался ты. Ты стоял у штурвала, пререкаясь с лоцманом (подмышкой у него были зажаты многочисленные бумаги и карты) и вроде бы ничем совершенно не отличался от других – те же темные штаны, заправленные в высокие, доходящие до колен сапоги, та же светлая рубаха и нож на поясе. Но всё же… всё же чем-то – неуловимо, неясно – притягивал взгляд. Что-то такое чувствовалось в тебе – спокойная уверенность, стержень, сила… Что-то, из-за чего тебе не хотелось перечить – я видел, как сильно не нравился лоцману спор, но, судя по всему, он просто не имел выбора.
Тогда я не особо задумывался об этом – нашарив твою фигуру взглядом, сделал зарубку в памяти, даже не осознав этого, и покорно поплелся за мужчиной средних лет с проседью в русых прядях, твоим первым помощником, как я узнал позже.
В тот день… в тот день будто властная рука сжала моё сердце, но я даже не догадывался, чья.

Я стал пороховой обезьяной. Для своих лет я был мал, щупл, тонок, но не тщедушен – проскальзывая в самые узки щели и потайные лазы, но впечатления задохлика не производил. Как потом сказал Янес, тот самый лоцман, никогда не расстающийся с картами, мог дать фору многим, когда речь заходила о канатах, взлетал наверх – и впрямь будто обезьяна. Кличка прижилась, и моё настоящее имя все забыли, особо, впрочем, и не пытаясь запомнить.
«Синги, иди сюда», - окликали меня твои люди, когда я им требовался.
«Пшёл прочь, мартышка», - ругались они же, когда я заставал их с бутылкой рома в обнимку. Среди них водились и англичане, и испанцы, и португальцы, но прижилась почему-то французская кличка. Кажется, ты сам стал тому виной – всё, что знали остальные на славном языке лягушатников, ограничивалось обычно двумя-тремя словами: «putain» да «Verse du rhum». Большего им попросту не требовалось.
До того дня, когда ваш корабль вошел в порт и сжёг всё чертям собачьим, я, уподобившись сентиментальным девицам, верил в романтичные россказни про пиратов – эдаких благородных бандитов, очаровательных мерзавцах и бесстрашных разбойников, на дух не переносящих «ушлых псов» и «сукиных детей», как называли тогда протестантов.
В день, когда мне заломили руки и пинками загнали на причал (дальше я, смирившись, пошел сам – руки и так потом чертовски болели, выворачивали их со знанием дела), я испытал сильнейшее разочарование в своей жизни и зарекся верить в сказки и легенды.
Впрочем, нет, вру – сейчас, вспоминая об этом, могу только вздыхать: отдал бы многое, лишь бы это и впрямь стало сильнейшим разочарованием. Поверь, действительно – многое.
В пятнадцать лет веришь во многое и многим. Веришь трубадурам, проезжим торговцам и усталым путникам, травящим побасенки в тепле трактира, за кружкой грога или вина. Веришь матери, поющей на ночь колыбельные, старшему брату, шепотом пересказывающему увиденное в окне дома мельничихи, девке из соседнего кабака, проводившей далеко не первого за ночь клиента. Веришь любому, кто может связать подряд больше, чем пять слов, или наиграть на лютне простенький мотив.
Потом, однажды, конечно, кто-нибудь открывает тебе глаза на правду, на жизнь, но, кажется, редко когда это происходит столь грубо и жестко. Зачастую понимание приходит постепенно, и просто вырастаешь со знанием – так не бывает. В высоких башнях не томятся принцессы, в глубинах вод не обитают сладкоголосые сирены – гибель моряков, а рыцари от коней не так уж сильно и отличаются.
Разве что внешне…
Знаешь, я даже немного посмеялся. Правда, подозреваю, что это был скорее признак надвигающейся истерики, нежели веселья.
Прости, конечно, что тогда я заблевал тебе сапоги и палубу кровью вперемешку с желчью. Просто… знаешь, я думаю, ты бы меня понял: не каждый день видишь обгоревшие тела родителей и старшего брата, рассказывающего, что он видел в окне дома мельничихи.
Наверное, мне полагалось тебя ненавидеть. Ведь это ты – ты, и никто иной! – был повинен в моих бедах, в том, что я лишился крова и семьи на пятнадцатом году жизни.
Наверное, мне полагалось покончить жизнь самоубийством, повесившись на рее. Ведь у меня больше не осталось ничего – ни дома, ни чести – её я лишился в тот же вечер, побывав, кажется, подо всеми.
Нет, вру. Ты, твой первый помощник и Янес – вы стояли в стороне. Ты, кажется, хотел даже прекратить это, но тебе сказали: не стоит. Тебе сказали: парни давно не получали «мяса». Тебе сказали: иначе на его месте окажется Она.
Я не знал тогда, что это за таинственная Она. Узнал позже, когда пришел в себя, а Док (еще один, чьё имя, как и мое, кануло в лету, и кто оставался в стороне, пока меня держали за щиколотки, запястья и плечи) мазать гематомы и царапины противно пахнущей мазью.
Её звали Альжебет.
Поговаривали, что в её предках числилась Чахтицкая пани, в честь которой девушку и назвали.
Поговаривали, что столь бледная кожа ей досталась именно из-за столь дальнего родства, и на руках её – кровь убиенных Кровавой графиней.
Поговаривали, что красой она не уступает иной королеве или фаворитке, а голос её сладок словно мёд.
И, наконец, об этом не говорил никто, но все знали точно: ради благосклонного взгляда серых глаз наш бравый капитан отдал бы многое и решился бы на любой поступок, сколь бы безумным тот не показался.
Её звали Альжебет, и она очаровывала любого, хоть раз видевшего благородную леди. Я не стал исключением. Равно как и ты.

В первый раз я увидел её рядом с тобой.
Случилось это примерно через месяц после отплытия из порта небольшой деревушки, перебивавшейся от осени до весны всякой мелочевкой - с весны до осени жившей большими ярмарками да сдачей комнат, а то и этажей.
Не помню, чем тогда занимался – работа находилась на каждый день; больше всего времени я проводил вместе с Доком – не мог ничего с собой поделать, но к остальным предпочитал не приближаться лишний раз. Мало ли... Синяки тогда сходили долго, а нормально ходить я смог только дня через три, если не четыре. Мерзко было, скажу тебе по секрету, и… я… Я боялся попадаться тебе на глаза. Не из-за страха перед тобой, нет (странно, не находишь? именно тебя мне полагалось опасаться больше всех прочих). Мне… веришь ли, больше всего боялся, встретившись, поймать твой взгляд и прочесть в нём отвращение, презрение.
Не знал, почему. Сейчас – знаю.
Рядом с тобой она поначалу показалась мне невзрачной: темные волосы, бледное лицо, нервные руки – таких я не встречал на берегах Сегуры, но за время путешествия успел повидать достаточно, пусть и не уходил дальше пределов порта, если только с Доком – он иногда брал меня с собой, когда ему требовалось посетить аптеку. Он вообще относился ко мне лучше всех других – не шпынял, не лапал и не зажимал в темном углу, пользуясь случаем. Он… почти заменил мне отца. А ты – заменил весь мир.
Но немного позже.
…потом все-таки понял, чем она цепляла, что заставляло смотреть ей вслед, выворачивая шею, силясь перехватить хотя бы край улыбки. Тихая, спокойная, несуетливая – но в тоже время опасная и гордая.
Океан.
Понимаешь? Океан. Свобода. Вечность.
Понимаешь, ведь так?..

Тебя можно было понять.
Я… я, наверное, ошибусь, если скажу, что понимал тебя всегда. Да нет, не ошибусь – солгу. Не понимал, как ты мог отдать совершенно незнакомого тебе мальчишку на потеху своей команде; не понимал, чем тебе не угодила моя деревня, и за что ты её поджег; не понимал… многое.
Но простил. Верно говорят – влюбленные, что безумцы. Только умалчивают – у безумцев остается шанс на исцеление.

Несомненно, вместе вы смотрелись гармонично. Целостно. Она – ясноокая, как всякая женщина мягкосердечная и будто в противовес этому – жесткая, идущая до конца, пусть даже напролом. Ты… Док мне как-то рассказывал: ты пристрелил первого, решившего, что он имеет на «капитанскую шлюху» какие-то права, и рьяно пытающегося доказать это. Жаль, я не видел.
Глядя на вас двоих, лежащих на песке, я не переменил своего мнения: кощунством казалось обливать тебя водой (соленой, застывающей на коже мерзкой пленкой), приводить в чувство и поднимать на ноги, заставляя выпустить хладную женскую ладонь, после упавшую наземь. Кощунством казалось вести тебя на корабль, отпаивать ромом и не давать застрелиться или улыбнуться «последней улыбкой». Кощунством казалось вынуждать тебя жить, потеряв сердце.

Я не стал для тебя тем, кем была она.
Я стал данностью, обыденностью, тем самым якорем, не дававшим сорваться в бездну океана. Грел твою постель, а когда этого не требовалось, спал на полу возле твоей койки, завернувшись в одеяло, или не спал вовсе, всю ночь сжимая твою ладонь и готовясь разбудить, как только сон станет совсем беспокойным.
Я стал твоей тенью, ведь теперь больше всего боялся, что однажды ты попросту не проснешься, и мрак заберет тебя к себе.

Тебя не сместили.
Команда по-прежнему уважала и немного опасалась своего капитана. И до того обделенный мягким нравом, ты стал жестче, черствее… Ты стал пустым. Почти. Где-то глубоко еще теплилось что-то, что не давало сойти с ума и кануть в пучину безумия.
Никто не подозревал о кошмарах, приходящих в капитанскую каюту по ночам – только я да Док знали о них. Док пичкал тебя горькими настоями, старался привести в себя. Я…

Я, пожалуй, просто был рядом.
Океан звал тебя, а я… Якорь.
Понимаешь? Якорь.



@темы: гет, графомань, моё, проза, слэш, смерть персонажа

URL
   

главная